Неточные совпадения
Наконец кучер, потерявши терпение,
прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от
лошадей пошел такой пар, как будто бы они отхватали не переводя духа станцию.
— Последнюю, батюшка! — прокричал малый, придерживая
лошадь, и улыбаясь оглянулся на веселую, тоже улыбавшуюся румяную бабу, сидевшую в тележном ящике, и
погнал дальше.
— И прекрасно. Как вы полагаете, что думает теперь о нас этот человек? — продолжал Павел Петрович, указывая на того самого мужика, который за несколько минут до дуэли
прогнал мимо Базарова спутанных
лошадей и, возвращаясь назад по дороге, «забочил» и снял шапку при виде «господ».
Мужик подъехал к лавке, купил овса и поехал домой. Когда приехал домой, дал
лошади овса.
Лошадь стала есть и думает: «Какие люди глупые! Только любят над нами умничать, а ума у них меньше нашего. О чем он хлопотал? Куда-то ездил и
гонял меня. Сколько мы ни ездили, а вернулись же домой. Лучше бы с самого начала оставаться нам с ним дома; он бы сидел на печи, а я бы ела овес».
Лошади подбежали к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив на чай, быстро
погнал их куда-то во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго класса, посматривая в окно, где сквозь мокрую тьму летели злые огни, освещая на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум поезда вторгается лязгающий звук.
День собрания у патрона был неприятен, холодный ветер врывался в город с Ходынского поля, сеял запоздавшие клейкие снежинки, а вечером разыгралась вьюга. Клим чувствовал себя уставшим, нездоровым, знал, что опаздывает, и сердито
погонял извозчика, а тот, ослепляемый снегом, подпрыгивая на козлах, философски отмалчиваясь от понуканий седока, уговаривал
лошадь...
Они толпились на вокзале, ветер
гонял их по улицам, группами и по одному, они шагали пешком, ехали верхом на
лошадях и на зеленых телегах, везли пушки, и всюду в густой, холодно кипевшей снежной массе двигались, мелькали серые фигуры, безоружные и с винтовками на плече, горбатые, с мешками на спинах.
Небось:
лошади чужие, хомут не свой,
погоняй не стой.
Когда пришел мой черед, я хотел удивить братьев и показать им, как я хорошо езжу, — стал
погонять Воронка изо всех сил, но Воронок не хотел идти от конюшни. И сколько я ни колотил его, он не хотел скакать, а шел шагом и то все заворачивал назад. Я злился на
лошадь и изо всех сил бил ее хлыстом и ногами.
«Ах, сударь, жалости в вас нет. Что его разжигать? Ведь ему 20 лет.
Лошадь измучена, насилу дышит, да и стара. Ведь она такая старая! Все равно как Пимен Тимофеич. Вы бы сели на Тимофеича, да так-то чрез силу
погоняли бы его хлыстом. Что же, вам не жалко бы было?»
Он не слушая ее, перелез из коляски на козлы и, отняв у кучера вожжи,
погнал что есть мочи
лошадей.
Стрелки тотчас же всех остальных
лошадей погнали за ним в воду.
— Михайло в церковь
погнал на
лошади за отцом, — шептал дядя Яков, — а я на извозчика навалил его да скорее сюда уж… Хорошо, что не сам я под комель-то встал, а то бы вот…
И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы. Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по
лошадям. Келлер сваливал потом на нечаянность: «Еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы не допустил!» — объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в
погоню, но раздумал, уже дорогой, что «во всяком случае поздно! Силой не воротишь».
Парень долго не мог успокоиться и время от времени начинал причитать как-то по-бабьи. Собственно, своим спасеньем Михей Зотыч обязан был ему. Когда били Ермилыча, кучер убежал и спрятался, а когда толпа погналась за Михеем Зотычем, он окончательно струсил: убьют старика и за него примутся. В отчаянии он
погнал на
лошадях за толпой, как-то пробился и, обогнав Михея Зотыча, на всем скаку подхватил его в свою кошевку.
Зачем
лошадей гонять, коли свои ноги носят?..
На этот раз
лошадей погнали вскачь, и минут через десять мы уже были в Заболотье. Оно предстало перед нами в виде беспорядочной черной кучи, задернутой дождевой сетью.
Требовалось сравнить, все ли тут так же прочно, солидно и просторно, как у нас, в Малиновце; как устроены стойла для
лошадей, много ли стоит жеребцов, которых в стадо не
гоняют, а держат постоянно на сухом корму; обширен ли скотный двор, похожа ли савельцевская кухарка в застольной на нашу кухарку Василису и т. д.
Чувствуя себя связанным беспрерывным чиновничьим надзором, он лично вынужден был сдерживать себя, но ничего не имел против того, когда жена, становясь на молитву, ставила рядом с собой горничную и за каждым словом щипала ее, или когда она приказывала щекотать провинившуюся «девку» до пены у рта, или
гонять на корде, как
лошадь, подстегивая сзади арапником.
Родители, узнав про уход дочери, тотчас
лошадей запрягать, в
погоню скакать, родных, соседей на ноги поднимут, рассыплются по всем сторонам беглецов искать.
—
Лошадей!..
Погоню!.. — перебегая из горницы в горницу и взмахивая железным коромыслом, неистово кричал Патап Максимыч. —
Лошадей седлать!.. Всех работников на́ конь!.. Во все деревни послать!.. Сбить весь народ!..
По совету Стуколова, уговорились ехать в скит пообедавши. Перед самым обедом паломник ушел в заднюю, написал там письмецо и отдал его Силантью. Через полчаса какие-нибудь хозяйский сын верхом на
лошади съехал со двора задними воротами и скорой рысью
погнал к Красноярскому скиту.
—
Лошадей!.. В
погоню!.. Я им задам!.. — вне себя от бешенства кричал Патап Максимыч и с коромыслом в руке взбежал в верхние горницы.
— А можете и не ездить, такая же будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих
лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
В деревню он ездил на праздники, когда там бывал граф Алексей Андреевич, но без особенного удовольствия. Там он не находил себе никакого занятия и от нечего делать скакал верхом на
лошади с собаками,
гоняя бедных зайцев по полям и лугам.
Через несколько минут Вихров увидал, что они вдвоем поставили гроб на старую тележонку, запрягли в нее
лошадь, и потом старикашка-отец что есть духу
погнал с ним в село.
— Свекор
лошади не дал. Пять верст, говорит, всего, дойдешь. Баба ты здоровая. Нечего
лошадь зря
гонять…
Сзади матери был огород, впереди кладбище, а направо, саженях в десяти, тюрьма. Около кладбища солдат
гонял на корде
лошадь, а другой, стоя рядом с ним, громко топал в землю ногами, кричал, свистел и смеялся. Больше никого не было около тюрьмы.
Услыша от них о гвардейском офицере, Пугачев тут же переменил
лошадь и, взяв в руки дротик, сам с четырьмя казаками поскакал за ним в
погоню.
— И богатые, — отвечает, — и озорные охотники; они свои большие косяки
гоняют и хорошей, заветной
лошади друг другу в жизнь не уступят. Их все знают: этот брюхастый, что вся морда облуплена, это называется Бакшей Отучев, а худищий, что одни кости ходят, Чепкун Емгурчеев, — оба злые охотники, и ты только смотри, что они за потеху сделают.
Сцена оживилась: столпившихся крестьян
погнали вон; гости, кто как мог, отыскали своих
лошадей и уехали; труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между тем не дремал: в город уже было послано известие о крестьянском возмущении, жертвой которого пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить возмущение, требовалось войско.
И Александра Ивановна, выбежав за ворота, вспрыгнула в тележку, втянула за собой Форову и Веру, и, повернув
лошадь,
погнала вскачь к городу.
Экипажем управлял Дон Кихот,
погоняя четверку богато убранных золотой, спадающей до земли сеткой
лошадей огромным копьем.
Погнал я
лошадь; еду, еду — все выезду нет.
— Да
погоняй же, Митрофан, мы с тобой никогда не доедем! — крикнул Бобров нетерпеливо, хотя пролетка в без того неслась так, что дыхание захватывало. Митрофан проворчал что-то недовольным басом и ударил кнутом Фарватера, скакавшего, изогнувшись кольцом, на пристяжке. Кучер недоумевал, что сделалось с его барином, всегда любившим и жалевшим своих
лошадей.
— Куда тебя несет, дьявол! Не видишь разве, что едешь на людей, сволочь! — услыхал Бобров впереди грубый окрик, и на дороге, точно вынырнув из-под
лошадей, показался рослый бородатый мужик, без шапки, с головой, сплошь забинтованной белыми тряпками. —
Погоняй, Митрофан! — крикнул Бобров.
Её — боялись; говорили, что она знакома с нечистой силой, что ей послушны домовые, стоит захотеть ей, и корова потеряет удой,
лошадь начнёт
гонять по ночам дедушка, а куры забьют себе зоба. Предполагалось, что она может и на людей пускать по ветру килы, лихорадки, чёрную немочь, сухоту.
Это была дурная вещь. Туберозов торопливо вскочил, разбудил Павлюкана, помог ему вскарабкаться на другого коня и послал его в
погоню за испуганною
лошадью, которой между тем уже не было и следа.
—
Погоня! — вихрем пронеслось в моем мозгу и я конвульсивно сжала ногами бока Шалого. Но
погоня настигала… Вот она ближе… ближе… вот уже ясно слышится храп передовой
лошади. Я зажмуриваю глаза. «Сейчас смерть… — реет в моей голове быстрая мысль… — Стоило Магоме спасать меня, для того чтобы судьба снова толкнула меня в холодные объятия смерти!»
— Порядки! Видел я давеча — идут тротуаром плотники и штукатуры. Вдруг — полицейский: «Ах вы, черти!» И
прогнал их с тротуара. Ходи там, где
лошади ходят, а то господ испачкаешь грязной твоей одежой… Строй мне дом, а сам жмись в ком…
6 января 1852 года Шамиль возвращался домой в Ведено после сражения с русскими, в котором, по мнению русских, был разбит и бежал в Ведено; по его же мнению и мнению всех мюридов, одержал победу и
прогнал русских. В сражении этом, что бывало очень редко, он сам выстрелил из винтовки и, выхватя шашку, пустил было свою
лошадь прямо на русских, но сопутствующие ему мюриды удержали его. Два из них тут же подле Шамиля были убиты.
(Прим. автора.)] и братьев, понеслась в
погоню с воплями и угрозами мести; дорогу угадали, и, конечно, не уйти бы нашим беглецам или по крайней мере не обошлось бы без кровавой схватки, — потому что солдат и офицеров, принимавших горячее участие в деле, по дороге расставлено было много, — если бы позади бегущих не догадались разломать мост через глубокую, лесную, неприступную реку, затруднительная переправа через которую вплавь задержала преследователей часа на два; но со всем тем косная лодка, на которой переправлялся молодой Тимашев с своею Сальме через реку Белую под самою Уфою, — не достигла еще середины реки, как прискакал к берегу старик Тевкелев с сыновьями и с одною половиною верной своей дружины, потому что другая половина передушила на дороге
лошадей.
— Уж такой молодец, что другого нет. В городе Голнау его ранили картечью в ногу… Он, батюшка, примочил рану водкой из фляжки и снова вскочил на
лошадь… Его начальство было в госпиталь
прогонять, а он сказал: «На коне лучше, чем в госпитале…»
В этой
погоне прошло много времени. Из сада мальчик выбежал в поле, быстро распутал ноги у одной из пасшихся на траве
лошадей, вскочил на нее и умчался во всю прыть без седла и уздечки, держась за гриву
лошади, прямо на глазах совсем было догнавшего его Степана. Последний охал и кричал, но эти крики разносил ветер, и оставалось неизвестно, слышал ли их дикарь-барчук. Степану пришлось идти к старому барину и шепотом докладывать ему на ухо о случившемся.
Катя быстро переглянулась с Леонидом. И дальше все замелькало, сливаясь, как спицы в закрутившемся колесе. Леонид охватил сзади махновца, властно крикнул: «Товарищи, вяжите его!» — и бросил на землю. Катя соскочила с линейки, а мужик, втянув голову в плечи, изо всей силы хлестнул кнутом по
лошадям. Горелов на ходу спрыгнул, неловко взмахнул руками и кувыркнулся в канаву. Греки вскочили в мажару и
погнали по дороге в другую сторону.
— Не теряйте времени, — сказал торопливо Кирша, осадя с трудом свою
лошадь, — за вами
погоня.
Шамраев(дразнит).
Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не
гонять же опять.
По окончании пешего учения, продолжавшегося часа два, мне вели из второго взвода заседланную
лошадь в манеж, куда являлся сам эскадронный вахмистр Веснянка
гонять меня на корде.
Познакомившись с моими будущими друзьями, вернемся, чтобы не забегать вперед, в штаб полка к ежедневному утреннему хождению во второй взвод к вахмистру Лисицкому и в манеж, в котором я каждый день усердно отъезжал по
лошади, а иногда и по две. Не знаю, для каких экспериментов взводный вахмистр стал
гонять меня под открытым небом на корде, чуть ли не на такой
лошади, на которой никто не ездил.
—
Погнал нас японец с позиций, бежал я, бежал… Пристал к госпиталю, пошел с ним. Стали по госпиталю шрапнелями бить, я опять побежал. Вижу, фурманка стоит с
лошадью. Отрезал постромки, сел и поехал. На дороге мешок с сухарями поднял, концертов (консервов), ячменю забрал для
лошади — и еду вот… Расчудесно!..